www.bober.ru - ВСЕ О БОБРАХ


Карта сайта

Главная > Литература > Ярослав Скоромный. История с бобрами

 Ярослав Скоромный

История с бобрами

...Что-то сосало мое сердце!
    М. А. Булгаков.

   
   Я лежу в постели, едва накрытый тонкой простыней. Окно в комнате распахнуто настежь, и теплый ночной бриз вяло касается своим невидимым дыханием моего разгоряченного тела. Я стараюсь не думать ни о чем, и сначала даже не замечаю странных шорохов в своем шкафу для одежды. В нем определенно кто-то находится. Хорошо бы встать и проверить, но я так сильно устал, что не чувствую ног и совершенно не могу помыслить о том, что бы сделать хоть шаг. Поэтому все, что мне остается - лежать и размышлять о ночном госте, забравшимся ко мне в шкаф. Я постепенно погружаюсь в сон, мои глаза слипаются, а отяжелевшая правая рука так и норовит соскользнуть с края софы.
   Дверь шкафа медленно, со скрипом начинает приоткрываться.
   "Ну это уже совсем никуда не годится! - отстраненно думаю я. - Что же это такое, в самом деле?! Развели тут какую-то гофманщину! Двери какие- то!...скрипучие!".
   Я смотрю на шкаф и вижу, как оттуда вылезает чья-то сутулая, неуклюжая фигура. Незнакомец приближается ко мне, распростертому на софе, и в лунном свете я узнаю морщинистое лицо известного черного мага и заклинателя джиннов дворника Савельева.
   - Я тут у тебя... э-э-э... поспал немного, - говорит он, постоянно сглатывая слюну с гулким клокотанием в горле, - в шкафу... Ты извини...
   Я хочу что-то ответить ему, но не могу пошевелить языком - даже это для меня трудно. Дворник Савельев старательно накрывает меня простыней, кивает, словно бы с чем-то соглашаясь, и я вижу, как он выходит из комнаты. Внезапно из шкафа выскакивает юркий, размером со среднюю собаку зверек с блестящими глазками. Он замирает, изучая меня; я вижу большие, выставленные вперед зубы белеющие в комнатном сумраке. Зверек издает недовольный бормочущий звук, фыркает и убегает вслед за дворником Савельевым.
   - Бобер, - неожиданно для себя произношу я и понимаю, что разговариваю во сне.
   
   Утром, как только проснулся, схватил телефон и принялся названивать Рыбакову. Успехов я добился только с пятой попытки.
   - А-э? - раздался в трубке его заспанный голос. Я, как всегда, разбудил его.
   - А мне бобер снился! - похвастался я. - И еще дворник Савельев!
   - А... э... э... а - я услышал, как Рыбаков то ли схаркнул, то ли высморкался. - Бобер? - переспросил он уже совершенно отчетливо.
   - Бобер.
   - Ну во-первых не бобер, а бобр...
   - А во-вторых?
   - А во- вторых не перебивай! -возмутился Рыбаков. - И в-третьих мне сегодня тоже снилось...
   - Неужели бобер?
   - Нет, тушканчик. Тоже грызун. Так, что это не просто совпадение. Учти.
   - Ты прав, - согласился я, - совпадением тут и не пахнет. Надо обязательно записать об этом в дневник.
   - Вот это правильно. Запиши. И еще, я думаю нам стоит навестить Савельева. Он и меня посетил.
   - Что, верхом на тушканчике? - хихикнул я.
   - Нет, вылез из-под кровати.
   - Да? А в моем сне - из шкафа.
   - Надо его предупредить, - сказал Рыбаков, - что бы он больше не насылал на нас подобные сны.
   - А если он нас заколдует?
   - Не заколдует.
   - Ладно, тогда встречаемся около дворницкой через полчаса.
   Я повесил трубку, задумался на секунду и тут же, вскочив, ринулся к рабочему столу, вытащил из нижнего ящика дневник и сделал в нем соответствующую запись.
   
   Я пересчитал всю имеющуюся у меня наличность - сто двадцать два рубля восемьдесят шесть копеек. Я поругал себя за расточительность - до конца отпуска еще целых две недели, а я уже почти полностью растранжирил отпускные. Убрав бумажные деньги в карман рубашки, а монетки сунув в брючный, я вышел на лестничную площадку, закрыл на два оборота дверь, подергал ее для верности. Я подошел к лифтам и, вызвав, стал ждать. Но все напрасно. Я нетерпеливо постучал по кнопке вызова. Откуда-то сверху послышался раздраженный женский голос. Видимо кто-то основательно застрял.
   - Это вы, Инна Марковна? - крикнул я.
   - Да! Я тут застряла!
   - Вы "что"? - переспросил я, издеваясь.
   - Застряла, говорю, ко всем чертям! Позовите кого-нибудь!
   - Ладно! Я спущусь вниз за дворником Савельевым! Держитесь!
   - Поторопитесь, здесь очень душно!..
   Я сбежал вниз по лестнице, выскочил из подъезда и, обогнув дом, примчался к дворницкой, где уже ждал меня раздосадованный чем-то Рыбаков.
   - Ты опоздал!
   - На пару минут...
   - Ладно, пошли, - мы спустились вниз по ступенькам, и я постучал в дверь. Последовал ответ, и мы прошли в маленькую, чахлую комнатушку с мутным окошком, через которое весь мир мог показаться помойной ямой. В комнате находилась еще одна дверь, ведущая в кладовую - совсем маленькое помещение, где дворник Савельев держал свои метлы, лопаты, совки и множество черных полиэтиленовых мешков.
   Под окошком, у самой стенки стоял старый покосившийся стол, напротив расположился диван, весь изрезанный и растрепанный и наверняка кишащий тараканами, клопами и прочей насекомой сволочью.
   Дворник Савельев восседал на складном, "походном" стульчике возле стола и читал вчерашнюю "Вечернюю Москву". На нем был надет его обычный коричневый фартук, весь заляпанный и грязный, из многочисленных карманов которого торчали рукоятки отверток всех видов и размеров, кусачек и разводных ключей. Непонятно, как вообще он мог передвигаться с таким грузом. Видимо и вправду имел дворник Савельев магическую власть на джиннами и нами, простыми смертными...
   - Мужики! - весело заорал он, оторвавшись от газеты. - Рад вас видеть! Да вы присаживайтесь, чего стоите? Вон туда, вон туда, на диванчик...
   - Спасибо, - сказал я, - но мы постоим....
   - Как хотите...- лицо дворника Савельева вдруг приняло заговорщический вид и он зашептал: - Ну чего, ребят, поддадим, а? Водочки? У меня имеется! - он стал копаться под столом, и извлек оттуда початую бутылку. Никаких этикеток на ней не имелось, и я заключил, что дворник Савельев не только черный маг и заклинатель джиннов, но еще и самогонщик.
   - Нет, спасибо. У меня аллергия, - отказался я, а Рыбаков, по-идиотски ухмыляясь уже потянул свои лапы к "зеленому змию", но я ткнул его локтем в бок и он, опомнившись, от греха подальше, спрятал ладони в карманы пиджака.
   - Ладно, - дворник Савельев пожал плечами, - тогда я из горла... Вы уж не обижайтесь...- в пару глотков он отхватил больше половины прозрачной жидкости.
   - Послушай, Савельев, - начал Рыбаков, - мы к тебе с просьбой...
   - Валяйте, - благосклонно произнес дворник.
   - Это сны...
   - А что сны?
   - Ты не мог бы прекратить насылать их на нас?
   - Да, - подтвердил я, - бобер в шкафу это уж как-то совсем не по-человечески...
   - А уж о тушканчике под кроватью и говорить не приходиться...
   - Бобер? - вдруг грозно вскинулся дворник Савельев, и я понял, что алкоголь уже начал свое тлетворное влияние на его мозг. - Какой еще бобер?! Ишь!
   Он схватил со стола алюминиевый совок с погнутыми краями и, выставив его перед собой, точно штык, двинулся на нас. Я, пытаясь все уладить и хоть как-то договориться с ним о прекращении влияния на наши сны, выступил вперед, вскинув руки в успокаивающем жесте.
   - Успокойся, Саве...
   Глаза дворника вдруг уставились на что-то за моей спиной, чуть скосились, рука с совком поднялась над головой. Затем дворник Савельев переключил свое внимание на Рыбакова, его рот раскрылся, и из глотки вместе с хриплыми криками, вырвалось:
   - Apage Satanas!!! Apage!!! Apage!!!
   - Чего он сказал-то?- не понял испуганный и побледневший Рыбаков.
   - Ну в общем, он просит нас уйти,- объяснил я и во время увернулся, а иначе бы дворник Савельев огрел меня совком по плечу.
   - Apage! Apage! Apage!- все не унимался дворник. Неожиданно он выбросил руку вперед вроде бы для удара, но вместо этого швырнул совком в Рыбакова. Тот едва успел пригнуться. Совок просвистел всего в паре миллиметров над его головой и противно зазвенел, ударившись о бетонные ступеньки. Я выскочил в открытую дверь, схватив за пиджак Рыбакова и рванув его за собой. Мы быстро взбежали по лестнице под громкие крики дворника Савельева, перешедшего с латыни на русский мат.
   Удалившись на безопасное расстояние, мы остановились переводя дух. В нескольких шагах от нас находилась лавочка и мы уселись на ней.
   - И что же теперь будет? - спросил Рыбаков.
   - Бобрами замучает, гад!
   - Я не знаю как ты, а я с этим мириться не желаю! Я приму собственные меры!
   - Убьешь его что ли?
   - Оставь свои шутки!
   - А что ты собираешься делать?
   - Я его заставлю! Заставлю!
   - Ладно, - я поднялся, - ты, я вижу, не в себе, так что я пойду пожалуй, схожу в книжный, мне читать нечего, а ты успокойся и возьми себя в руки, черт возьми! А то ты и вправду на тушканчика похож...
   Рыбаков промолчал.
   
   На "Кузнецком мосту" было шумно и людно. Я вышел из книжного с "Цветами Зла" Бодлера в руке и направился прямиком к "Тверской". По пути я решил заглянуть в антикварный, посмотреть что там есть интересного. Интересного, естественно, было много, но меня заинтересовала лишь одна вещь - фарфоровая фигурка лодки, в которой сидел угрюмый мужик с багром в окружении множества маленьких зверьков. Приглядевшись, я узнал в мужике дворника Савельева, а в зверьках - бобров. К лодке крепилась небольшая картонная табличка со следующей надписью:   
   

ЭКСПОЗИЦИЯ "ДЕД МАЗАЙ И ЗАЙЦЫ"
    ФАРФОР, ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА ДВАДЦАТОГО ВЕКА.
    ЦЕНА - 1600 р.

      Я подозвал к себе продавца - невысокого, уже начавшего лысеть мужчину. Его глазки неприятно блестели, и во время разговора он грыз ногти.
   - Вот эта вещь, - я указал на фарфоровую лодку, - там на...
   - Это очень ценная экспозиция, - перебил меня продавец, - я бы даже сказал rarissima, и цена не слишком высокая.
   - Да, но там написано, что это зайцы, а на самом деле - бобры.
   Продавец посмотрел на маленьких зверьков в фарфоровой лодке, облепивших деда Мазая/дворника Савельева. Повернулся ко мне.
   - Вы ошибаетесь. Это зайцы.
   - Какие же это зайцы, если это бобры? Чего вы мне голову морочите!
   - Это зайцы, - упрямо повторил продавец.
   - Ладно, - я махнул рукой, - вы не могли бы отложить эту вещицу? Я схожу за деньгами и вернусь. Это быстро - полчаса, не больше.
   - Извините по правилам магазина это запрещено. Ничем не могу помочь.
   - Экий вы противный! -съязвил я. - Прямо песочный человек какой-то!
   В ответ продавец показал мне язык - синюшный и даже, как мне показалось, раздувшийся, точно у висильника.
   <...Тело повешенного мерно покачивалось в полуметре от пола. Тихо скрипел карниз для штор, к которому крепилась петля. Лицо человека посинело, глаза закатились, демонстрируя отвратительные, фосфорисцирующие в полумраке белки, из открытого рта торчал разбухший лилово-фиолетовый язык...>
   Я вздрогнул от внезапно охватившего меня видения. Продавец напротив продолжал нахально смотреть на меня; язык, однако, он уже убрал, хотя губы все еще остались приоткрытыми и между ними я мог видеть блестящие слюнявые стенки его глотки.
   - Вы знаете, что только что сделали? - спросил я.
   - Показал вам язык.
   - Вот именно. Показали мне язык!
   - Хотите покажу еще раз?
   И, не дожидаясь ответа, продавец высунул кончик своего мерзкого языка и с нескрываемым сладострастием провел им по своим тонким губам.
   - Понравилось? - поинтересовался он.
   - Дайте сюда жалобную книгу, - потребовал я.
   Демонстративно закатив глаза, он полез под прилавок и извлек оттуда древний, потрепанный том, на кожаной обложке которого виднелись полуистершиеся, нанесенные золотой краской слова: "Книга Жалоб". Он пододвинул ее ко мне.
   - И ручку...- добавил я.
   Продавец вытащил из нагрудного кармана черный фломастер и протянул мне. Я взял его, раскрыл книгу на той странице, где обрывались записи. Последняя из них датировалась аж восьмым октября одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого года и сообщала следующее: "Медленно обслуживание. Необходимо доработать. Директор керосинового завода № 912/36 тов. Бардаков.".
   Сначала я чуть было не написал "Продавец пытался меня соблазнить", но вовремя остановился и, подумав, вывел:
   "Продавец показал мне язык".
   Ниже я поставил сегодняшние число, месяц, год и расписался. Вернул книгу и фломастер продавцу.
   Спешно я покинул магазин, что бы поскорее раздобыть необходимую сумму и выкупить фарфоровую лодку. Разумеется, мне придется обратиться к Рыбакову - ведь это покупка и в его интересах тоже.
   
   Очутившись дома, я схватил телефон и набрал к Рыбакову.
   - Але? - голос его показался мне усталым.
   - Рыбаков, - сказал я, - все не так плохо!
   - А чего же хорошего? Мне, например, тушканчики уже наяву грезятся.
   - Я с "Кузнецкого моста", заходил там в антикварный и видел одну полезную вещь - фарфоровую лодку, набитую бобрами.
   - Серьезно? - Рыбаков оживился.
   - Да. И еще в этой лодке сидит - кто бы ты думал? правильно! - дворник Савельев. Короче, сколько денег ты можешь достать?
   - Тысячу - тысячу двести, где-то в этих пределах, а что?
   - Как что? Мы покупаем эту паршивую лодку и разбиваем ее кирпичем, или молотком, или киркой, если у тебя есть - и все! Конец злым чарам!
   - Ты уверен?
   - Абсолютно. Значит так: жди меня, я скоро за тобой зайду. И приготовь деньги!
   Я ударил по рычагам, дождался сплошного гудка и набрал номер главного редактора газеты "Кроссвордия" (ударение на предпоследний слог). Трубку сняла его секретарша - она опять ошивалась в его кабинете.
   - Да?
   - Хумбабу, будьте добры.
   - Минутку, - я услышал, как она, хихикая, передает трубку Хумбабе.
   - Я слушаю, - как всегда спокойный, размеренный голос.
   - Прохор Васильевич? Это я. Узнали?
   - А-а-а-а! Ну, разумеется! Чем могу служить?
   - Я по поводу кроссвордов для той акции, "Угадай и получи" кажется...
   - Да, да, я весь внимание.
   - Я тут составил десяток. Могу я их занести.
   - Конечно! Вы как нельзя кстати!
   - Тариф прежний, не понизился?
   - Что вы, что вы! Как можно? Сто десять рублей за кроссворд.
   - Что ж, в таком случае ждите.
   - Не извольте сомневаться.
   Я повесил трубку, отодвинул телефон, прошел в кабинет и извлек из стола папку с готовыми кроссвордами. Сунув ее под мышку, я поспешил в редакцию. В подъезде я задержался у лифтов, прислушался - да, Инна Марковна все еще томилась в тесной кабине; я мог слышать ее хриплое дыхание и грубые, базарные ругательства вперемешку с проклятиями.
   - Инна Марковна! - позвал я, веселясь от всей души.
   - Кого еще черт принес?
   - Инна Марковна, вы как там, держитесь?
   - Как видите!
   - Подождите немного, Инна Марковна, и вас оттуда вытащат. Я приведу с собой пожарных! - пообещал я.
   - А на кой черт пожарных? - отвечала Инна Марковна. - Ты механика веди, из ЖЭКа... А то здесь кнопку вызова заело - никак не могу сообщить о поломке. Если бы не это, я бы давно уже сидела дома и жрала макароны с сосисками!..
   - Ничего, Инна Марковна, будет и на вашей улице праздник! - крикнул я на прощание и помчался вниз по лестнице.
   До редакции "Кроссвордии", я добрался буквально за пару минут. Миновал унылого вахтера в будке, изнывавшего от сильной духоты, царившей в помещении. Сколько я помнил - он никогда не просил у входивших пропуска или документов, а турникеты, открывавшие посетителям путь к лестнице и четырем лифтам всегда не работали, пропуская и выпуская кого угодно. Помня об Инне Марковне, я решил идти пешком, а не ехать на лифте - вдруг случившееся с моей соседкой предзнаменование, предупреждение для меня?.. Взобравшись на третий этаж, я прошел по узкому, тускло освещенному коридору направо, миновал пустой стол секретарши и, постучав, прошел в кабинет главного редактора. Прохор Васильевич Хумбаба, довольный, как ребенок восседал в широком кожаном кресле, держа на коленях свою секретаршу, что-то страстно шептавшую ему на ушко. Увидев меня, он приосанился, а секретарша в миг выскользнула из его объятий, оправила блузку и коротенькую юбочку и важно прошествовала к двери, тихонько прикрыв ее с той стороны - я был уверен что она тот час же станет подслушивать наш с Хумбабой разговор.
   Мы поздоровались, пожали друг друг руки и Хумбаба указал мне на старый деревянный стульчик, стоявший в углу, между шкафом и стеной. Я пододвинул его поближе к столу Хумбабы и протянул тому папку с кроссвордами. С довольным, умиротворенным хрюканьем, Прохор Васильевич раскрыл ее и принялся изучать кроссворды.
   Уже через двадцать одну минуту и сорок секунд, я звонил к Рыбакову в дверь. Он открыл только после пятого и весьма продолжительного звонка. Вид у него был всклокоченным: волосы растрепались и торчали вверх загнутыми рожками, рубашка выбилась из-под брюк и висела неопрятными складками, брюки же запылились и измазались в какой-то черной дряни, причем одна брючина была задрана аж до самой коленки.
   - Ты чего? - спросил Рыбаков, заметив мое удивление.
   - Я ничего. А ты чего?
   Он как будто бы только сейчас понял, как выглядит. Смущенно улыбнувшись, Рыбаков пояснил:
   - Да я, понимаешь, за тушканчиками гонялся...
   - Ладно, - сказал я, переступая через порог, - переодевайся, бери деньги - и дуем на "Кузнецкий мост".
   Он закрыл за мной дверь; раздеваясь, на ходу, прошел в спальню. Пока он шуршал, выбирая, что бы надеть, я осмотрел квартиру. Всюду царил полный хаос: вещи перевернуты, пол устилали обрывки газет и журналов, я заметил также осколки разбитой посуды и несколько вскрытых консервных банок. Заглянув в гостиную, я увидел разбитый экран старого, черно- белого еще телевизора "Рекорд", заваленный набок сервант с отломанными дверцами, валявшимися возле дивана, обшивка на котором была полностью разодрана и из-под нее вверх торчали рожки железных пружин с забившейся между спиралями ватой. Рыбаков вышел из спальной в новом выходном костюме, неся в руках изрезанные простыни. Он отнес их в ванную, запихнул в стиральную машину. Затем вышел в коридор и, остановившись передо мной, несколько раз повернулся.
   - Ну как? -спросил он. - Костюмчик хорошо сидит?
   - Нормально, - кивнул я. - Деньги взял?
   - Да. Тысячу двести пятьдесят рублей. И еще сорок копеек на всякий случай.
   - Тогда пошли.
   - Пошли.
   Мы вышли, Рыбаков запер дверь и направился к лифтам. Я толкнул его в сторону лестницы. Он удивленно посмотрел на меня.
   - Долго объяснять. - сказал я. - Но пешком - надежнее.
   Он не стал возражать, и мы, быстро спустившись по лестнице, направились в сторону "Кузнецкого моста". Путь наш лежал мимо пресловутой дворницкой, и мы решили на всякий пожарный перейти на другую сторону улицы, но как оказалось - напрасно. Возле подвальчика дворника Савельева стояла санитарная машина, а из самого помещения раздавались громкие возбужденные крики. Орал сам Савельев, и словно многоголосое эхо вторили ему многочисленные голоса санитаров.
   - Неееееет! - донеслось до нас. - Не поооооййййдууууу!
   Мы остановились, затем одновременно двинулись к машине. В кабине тихо играло радио, за рулем сидел скучающий шофер, вяло насвистывая в такт мелодии. Я кашлянул, шофер медленно повернул голову, рассмотрел нас уныло и, потеряв всякий интерес, тупо уставился на что-то перед собой. В дворницкой вдруг раздались тупые звуки ударов. Похоже санитары чистили дворнику Савельеву морду.
   - Что, большие проблемы? - спросил я у шофера, махнув рукой в сторону дворницкой.
   - Да нет, - не оглядываясь на меня, произнес шофер, - просто какой-то жмурик ужрался до белой горячки, стал чинить общественные беспорядки - вот нас и вызвали.
   - Выдры! Выдры! - угрожающе взвыл за моей спиной дворник Савельев.- Выыыыыдрыыыыы!
   - И надолго его упечете?
   - Как обычно - пожал плечами шофер. - Сначала пусть отойдет, потом его проверят на предмет психической вменяемости, а там уж...- шофер неопределенно развел руками и щелкнул языком.
   - Ииииииииии...- взвизгнул хрипло и тут же умолку Савельев. Через несколько секунд из подвала поднялось четверо санитаров. Двое тащили дворника, а другие двое шли сзади. В руках у одного из них я заметил шприц самых невероятных размеров - таким бы в пору колоть успокоительное разбушевавшимся слонам. Санитар поднял шприц, зачем-то рассматривая его на солнце, и я ясно увидел...
   <...Сжимая и разжимая ладони, приближается к спящему гадкой наружности человек. На его бледном, морщинистом лице, точно раскаленные угольки неприятно блестят маленькие масляные глазки. Нос человека походит на крючок, он загнут вниз, и ноздри так узки, что когда он вдыхает и выдыхает воздух, раздается мерзкий сиплый свист. Он останавливается возле кровати, смотрит какое-то время на лицо спящего, затем медленными, скрупулезными движениями достает из кармана своего потрепанного фрака маленькую коричневую книжицу Святого Писания. Его рот раскрывается, растягивая губы в безумную усмешку и, истекая тягучей слюной, возбужденным скрипучим голосом, начинает он читать...>
   Наверное я застонал слишком громко, так как санитары остановились и, как один, уставились на меня, даже шофер перестал свистеть, глядя, как я пячусь назад.
   - Эй, что с тобой? - спросил Рыбаков.
   - Я...я...просто, - я сглотнул застрявший в горле комок, - пошли, а то магазин на обед закроется...
   И не дожидаясь Рыбакова, я развернулся и быстро зашагал по тротуару. За моей спиной громко хлопнула дверца - санитары запихали дворника Савельева в машину. Послышались спешные шаги, и на плечо мне легла рука Рыбакова.
   - В чем дело?
   - Ни в чем.
   - Ты выглядел так, словно увидел дьявола.
   - Может быть и так...
   Некоторое время мы шли ничего не говоря. Наверное вид у меня был немного выбивающийся из рамок обыденности, так как некоторые прохожие, попадавшиеся нам на встречу оглядывались на меня и о чем- то переговаривались между собой, неоднозначно косясь в мою сторону глазами. Наконец Рыбаков не выдержал затянувшегося молчания и произнес:
   - Савельев вконец озверел. Это плохо.
   - Да, - согласился я, - плохо.
   - Еще не дай бог посчитает, что это мы вызвали санитаров. Он же тогда на нас целые тучи грызунов напустит...
   - Вот поэтому мы и должны раздобыть эту лодку и уничтожить ее.
   Людей на "Кузнецком..." прибавилось значительно и теперь здесь стало просто невозможно двигаться свободно, все время приходилось смотреть по сторонам, что бы не толкнуть кого-нибудь случайно, не наступить на чужую ногу, а также заботиться о том, что бы самому не оказаться на каменной мостовой. Постоянно извиняясь и как можно более осторожно расчищая себе дорогу, мы добрались до антикварного, но здесь нас ждал еще один (не совсем приятный) сюрприз. Сколько бы не старался, я никак не мог разыскать злосчастную фарфоровую лодку. Рыбаков постоянно толкал меня в плечо и нетерпеливым капризным голосом спрашивал почему я медлю. Я что-то говорил ему в ответ и постоянно отмахивался. После нескольких минут тщетных поисков, мне пришлось обратиться к продавцу, все это время наблюдавшему за нами. Я постучал по прилавку, крикнул:
   - Извините, можно вас на секундочку?..
   Нехотя он подошел к нам и осведомился:
   - Чем могу помочь?
   - Та лодка с боб...зайцами. Где она? Я хочу ее купить.
   - К сожалению вы опоздали. Эта экспозиция уже продана.
   - Черт! - вскричал рядом со мной Рыбаков. - Что б вас всех!..
   В одно мгновение в помещении воцарилась тишина, все присутствующие в магазине, включая и немногочисленный персонал застыли, глядя на Рыбакова. А охранник, все это время мирно дремавший за столом у входа в служебное помещение, даже положил руку на кобуру и расстегнул ее.
   - Все в порядке, - заговорил я, - все в порядке, просто у человека немного сдали нервы. Не стоит обращать на него внимания.
   Постепенно интерес к рыбаковской персоне был утрачен; вновь затрещала касса, заголосили посетители, застегнул кобуру охранник.
   - Значит купили? - видно было, что Рыбаков изо всех сил сдерживает себя, что бы не взорваться вновь.
   - Совершенно верно. - кивнул продавец. - Купили.
   - И что же прикажете нам делать?
   - Это уж вам решать.
   - А другой лодки у вас нет?
   - К сожалению нет, но...
   - Что "но"? - оживился я.
   - Мужчина, который приобрел экспозицию иногда приносит к нам на продажу разные вещички, и у меня имеется его адрес и телефон. Может быть вам удастся как-нибудь договорится с ним.
   - Давайте сюда скорее, - заторопился я.
   Продавец многозначительно посмотрел на меня.
   - Ах ты черт, - я полез в карман за деньгами. - Сколько?
   Продавец пожал плечами. Я положил перед ним сто рублей. Продавец молчал. Я добавил еще столько же. Он даже не шелохнулся.
   - Да что вы молчите! - не выдержал я. - Говорите сколько, и покончим с этим. Некогда мне с вами в молчанку играть!
   - Пятьсот, - одними только губами произнес продавец, очевидно, перестраховываясь от того, что бы никто из сотрудников не услышал и не понял в чем дело.
   - Черт с вами! - я добавил еще триста рублей. Продавец быстрым движением сгреб деньги с прилавка, спрятал к себе в карман.
   - Минутку, - сказал он и удалился куда-то.
   Через минуту он вернулся, протягивая мне сложенный пополам листок. Я выхватил его, развернул. Все честно: имя, адрес, телефон. Не прощаясь с продавцом, я направился к выходу.
   На улице мы с Рыбаковым остановились, что бы более тщательно изучить написанное.
   - Розенкрейцер, Ян Карлович, - прочел я, - метро "Сокольники"... О, "Сокольники" - это недалеко... Пошли скорее к метро.
   Мы кинулись к метро, проталкиваясь сквозь бесчисленные толпы и не заботясь больше о соблюдении правил вежливости и приличия. Я заметил, как Рыбаков случайно задел плечом какую-то средних лет женщину с огромными, набитыми съестным сумками, и та, заголосив на всю улицу, повалилась навзничь и, не в силах подняться, задрала ноги кверху и стала дрыгать ими, похожая на черепаху.
   Но если на улице мы еще могли позволить себе побежать, то в метро стало уж совсем невозможным протолкнуться куда-либо. Мы двигались по шеренге маленькими шажками, направляясь к кассе. При этом меня так сильно сжало между Рыбаковым и здоровым бугаем впереди меня, что я невольно захрипел, поминая имя господа всуе. Наверное я прошел все девять кругов ада прежде чем купил две одиночные карточки. Одну я протянул Рыбакову, и мы стали продвигаться к турникетам, постоянно сигнализирующим о неоплаченном проходе через них.
   - Куда?! - вопила разъяренная дежурная, выскочив из будки. - Куда прешь, собака! А ну стой! Стой я говорю! - ее красное, покрытое капельками пота лицо исказилось гневом и, подняв руки над головой и неистово потрясая ими, она закричала на весь галдящий и гудящий сотнями голосов холл:
   - Ми-или-иция!!! Держи отморозка!
   Я прошел через турникет, дождался Рыбакова, который замешкался, не зная какой стороной следует вставлять в хитро- устроенный аппарат магнитную карточку. Наконец взволнованные неожиданной задержкой граждане позади Рыбакова просветили его на этот счет и, довольно улыбаясь, он подошел ко мне. Мы спустились вниз на эскалаторе, сделали (весьма мучительный) переход на "Лубянку", кое-как просочились к платформе и стали ожидать прибытия поезда.
   Как только в арке тоннеля показался состав, галдящая толпа бросилась к краю платформы, едва не соскакивая на рельсы. Заскрежетали громко тормоза, вагоны замедлили ход, остановились, и тут же, подхваченный мощным людским потоком, понесся я вглубь итак переполненного вагона. Едва успевая передвигать ногами, я пытался зацепиться рукой за поручень, чтобы задержаться возле дверей, но остановился лишь достигнув противоположной стороны и оказавшись зажатым между бюстом стройной привлекательной брюнетки и чьм-то брюхом, вперившимся мне в спину. Я натянуто улыбнулся девушке, девушка, хмыкнув, отвернула голову и стала смотреть на парня в красной кепке с американским флагом, повернутой козырьком набок. Я, насколько это было возможно, огляделся, разыскивая Рыбакова. Он стоял почти в самом конце вагона, зажатый в углу. Я поднял руку, что бы помахать ему, но задел случайно правую грудь брюнетки, и девушка, ахнув, наградила меня звонкой пощечиной.
   - Хам! - сказала она.
   - Простите, я случайно...- пролепетал я, потирая полыхающую огнем щеку.
   - Как же...
   - Серьезно.
   - Знаю я вас. Все мужики одинаковы!
   Я пожал плечами, а девушка стала проталкиваться к выходу. Я тут же занял ее место, прижавшись спиной к надписи "Не прислоняться". Мужчина рядом со мной вслух читал рекламные объявления и стихи разных русских поэтов, посвященные Москве, наклеенные на противоположной стенке вагона. При чем иногда, он начинал мерзко хихикать, прижав свои непропорционально маленькие кулачки к слюнявому подбородку.
   - Извините, вы не могли бы прекратить? - обратился к нему кто-то невидимый мне.
   - Я... хи-хи-хи.. прекратить?
   - Да. Вы. Прекратить.
   - Разумеется... хи-хи-хи!
   - Большое спасибо.
   - Незачто! Хи-хи-хи-хи!
   - Да заткнитесь вы, - не выдержал я, - прекратите смеяться...
   - Вы не смеете! - вдруг взвигнул человечек, обильно брызнув мне в лицо слюной. - Я верю в Бога! Вы не смеете так разговаривать со мной! Ибо сказано в библии: "Блажен, кто верует!". А я верую! Верую! - завопил он на весь вагон и кинулся к выходу, выскочив в раскрывшиеся двери.
   Тыльной стороной ладони я вытер со лба пот, закрыл глаза, ища спасение от закрутившегося вдруг передо мной вида вагона. Неожиданно стали ненавистны мне все пассажиры, сам поезд, метро и даже я сам. Все что я хотел - погрузиться в благославенную темноту, спрятаться от ставших невыносимо яркими красок. Но даже, когда глаза мои закрылись, то стали плясать передо мною светящиеся разноцветные геометрические фигуры, линии, спирали, меняясь и проносясь так быстро, что меня затошнило. Почувствовав теплый комок подступающей к горлу, я понял, что задыхаюсь. Я раскрыл глаза, глотая ртом спертый, "консервированный" воздух и увидел, что большая часть пассажиров вышла на станцию. Вглядевшись, я прочел название - "Комсомольская". "Сокольники" через одну. Шатаясь, я подошел к освободившемуся сиденью и рухнул на него, ощущая сильную слабость во всех своих членах и почти не чувствуя биения сердца. Рыбаков опустился рядом. До "Сокольников" мы доехали молча, и лишь когда поднялись на улицу, под слепящее полуденное солнце, Рыбаков стал приставать к прохожим с целью выведать у них, как пройти на необходимую нам улицу. Прохожие же в большинстве своем почему-то пугались и отскакивали в сторону с таким видом, словно бы их только что попытались убить. Лишь только девочка лет двенадцати с эскимо в руке откликнулась на мольбы Рыбакова и, выслушав его, подробно объяснила где, как и куда. Рыбаков потрепал ее по жиденьким светлым прядям и пожелал хорошего дня. Девочка пожала плечами, сказала "спасибо" и, облизывая эскимо, удалилась.
   Мы бросились на поиски дома и через пятнадцать минут уже стояли возле двери и ждали, когда нам отопрут.
   - Кто? - прозвучал из-за двери пытливый мужской голос.
   - Розенкрейцер, Ян Карлович здесь живет? - спросил я.
   - А кто его спрашивает?
   - Мы... мы по поводу одной вещицы, которую вы недавно приобрели в антикварном на "Кузнецком мосту". Откройте пожалуйста.
   Воцарилось пятисекундная тишина, потом защелкали, открываясь, замки, зазвенели цепочки, и дверь отворилась, являя нам невысокого сгорбленного человека, с огромной залысиной и хищными, ястребиными чертами лица. Это и был Ян Карлович Розенкрейцер.
   - Так вы от Прохора! - натянуто улыбаясь, воскликнул Розенкрейцер.
   Я не стал ничего объяснять ему более подробно и просто кивнул. Рыбаков ухмыльнулся, издав громкое, идиотское "Гыыы". Розенкрейцер отступил назад, пропуская нас внутрь. Мы прошли, поочередно пожав протянутую руку.
   - Одну секунду, господа, - проговорил Розенкрейцер, притворяя дверь и запирая ее на все замки. - Вот! - он хлопнул в ладоши. - Так что точно вас интересует?
   - Бобры! - встрял в разговор Рыбаков. - И тушканчики!
   Розенкрейцер непонимающе нахмурился.
   - Нас интересует, - произнес я, буравя глазами Рыбакова, что бы он замолчал, - небольшая лодочка из фарфора, которую вы, Ян Карлович, не сочтите за фамильярность, приобрели сегодня в антикварном магазине. Мы очень ею интересуемся и желаем ее перекупить, если это возможно.
   - Да. - кивнул Рыбаков.- Желаем перекупить! Уступите лодочку?
   Розенкрейцер "расцвел", губы его растянулись в самой благодушной улыбке и, обняв меня за плечи и приговаривая: "Пройдемте на кухню, я поставлю чаю", повел куда-то в недра своей обширной квартиры.
   Надо заметить, что кухня Розенкрейцера по объему своему была едва ли меньше моей спальни. Он усадил нас за шикарный лакированный стол, на котором стоял палевский самовар в окружении чашечек, блюдечек и заварного чайничка, а сам бросился к электроплите, хлопоча над чайником и гремя маленькими кастрюльками.
   - Минутку, минутку, - тараторил он, - я сейчас, вот только с чайником разберусь...
   Завершив все свои многочисленные эволюции, Ян Карлович уселся рядом с нами и сказал довольным, прямо-таки торжествующим тоном:
   - Как же, как же, помним лодочку, помним. Я за нее чуть больше полутора тысяч рубликов выложил. Отменная, скажу я вам, вещица, прямо - украшение серванта! И я готов вас обрадовать, господа, я с радостью уступлю ее вам, но правда только за четыре тысячи. Вы уж извините, но я человек коммерческий, поэтому все перепродаю с небольшой наценкой. Ну так как?
   - Четыре тысячи! - воскликнул Рыбаков. - За каких-то вшивых бобров?!
   - Позвольте, позвольте, причем же здесь бобры? Про бобров я ничего не знаю, а вот лодочку продать могу... Что еще за бобры?
   - Ничего, - успокоил я Розенкрейцера, - у нас просто свои, весьма специфические ассоциации с этой вещицей. Что ж, значит четыре тысячи?
   - Четыре, четрыре!- закивал Ян Карлович.
   - Ладно. По рукам. Только нам придется съездить за деньгами, у нас нет при себе всей суммы, вы уж извините. Подождете до вечера?
   - Ну, разумеется! Лодочку я отложу. А сейчас давайте пить чай!
   - Извините, Ян Карлович, а нельзя ли на нее взглянуть вблизи? - осведомился я.
   - Ко-неч-но! - игриво проговорил Ян Карлович, и мной почему-то овладела твердая уверенность, что вот сейчас он стукнет меня по носу, как какого-нибудь десятилетнего дурачка. Но этого, конечно, не произошло. Ян Карлович поднялся и спешно ретировался. Через несколько секунд он вернулся с заветной лодочкой в руках. - Вот, держите, - он протянул ее мне, - экспозиция "Дед Мазай и зайцы", как вы и хотели.
   Рыбаков аж перегнулся через стол, глаза его узнавающе расширились, он перекрестился и произнес тупо:
   - Точно он. Дворник Савельев и бобры. - он прищурился вглядываясь в мелких зверьков в лодке. - И тушканчики! - вскричал он. - Тушканчики, что б я провалился!
   Мне ужасно хотелось вскочить, размахнуться и с лихватским воплем "Э-э-э-э-х!" грохнуть фарфоровое изваяние об пол, что бы навсегда избавиться от бесконечных ночных мучений, но я разумеется сдержал себя, хоть и признаюсь, с величайшим трудом. Я поставил лодку на стол, пододвинул ее к Розенкрейцеру, что бы не искушать себя лишний раз.
   - Это именно то, что мы хотим, - согласился я. - Теперь дело лишь за малым. Деньги у вас будут сегодня же, - пообещал я. - Вы никуда не уйдете?
   - Что вы, что вы, на сегодня я свое уже отходил.
   - Отлично.
   Розенкрейцер поднялся, подошел к плите, взял чайник.
   - А вот и чай, - радушно улыбаясь, сказал он.   
   Розенкрейцеровский чай неприятной теплой жижей бурлил у меня в желудке. Я подумал, что нескоро забуду этот гаденький травяной вкус, еще с первого глотка вызвавший у меня отвращение и урчание в животе. Но для приличия чай я все-таки допил, за что и поплатился сильной тошнотой и резкими коликами. Мне сразу расхотелось что-либо делать, в том числе и охотиться за проклятой лодкой, былая энергия моя испарилась, ноги стали будто ватными и подогнулись, и обычная деловая походка моя превратилась в шаг недоразвитого павиана. Я закрыл глаза и...
   <...Ян Карлович Розенкрейцер, необычайного юмора человек и большой проказник, весело скакал по квартире, громко напевая: "Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк!..". Вот он проходит на кухню, смотрит на заварной чайничек, гогоча, хватает его и сливает заварку в раковину. Деловито потирая ладошки, Ян Карлович удаляется в прихожую, где на специальной зеркальной полочке стоит черный, выполненый в стиле "ретро" телефон; звонит кому-то. На лице его злорадствует улыбка...>
   Тут уж мне стало совсем, нестерпимо, неимоверно плохо и, зашатавшись, я упал в заросли каких-то кустов. Подумалось вдруг, что я умираю и вот-вот меня вырвет собственной душой. Но меня почему-то не вырвало, а только стало еще хуже. Кровь прилила к лицу, в висках бешено забился пульс, а руки мои, наоборот, стали холодными, как лед.
   Рядом со мной суетился здоровый и нетронутый отравлением Рыбаков - еще бы, чая-то он пить не стал! Он пытался меня поднять, называл по имени, валял из стороны в сторону по земле и даже пару раз пнул ногой по ребрам. Разумеется такого изголения я стерпеть не мог и попытался сдать сдачи, но промахнулся и лишь сильно расшиб кулак об какой-то пень с корявыми зазубренными краями. Однако боль эта пошла на пользу, и я почувствовал новый прилив сил. Кое-как, поддерживаемый подлецом-Рыбаковым, я поднялся.
   - Ты это чего в кусты падаешь? - спросил Рыбаков.
   - А я что, по-твоему, уже в кусты упасть не могу? Я, черт возьми, чаем отравился. Мне срочно нужно в аптеку. Купить что-нибудь от живота.
   - А где ж здесь аптека?
   - Я откуда знаю? Придется искать.
   И мы стали искать аптеку и нашли ее, надо сказать, довольно быстро. Там, буквально повалившись на прилавок, я проговорил заплетающимся языком:
   - Мне... мне срочно нужно... что-нибудь от отравления. Что-нибудь... быстродействующее.
   Продавщица - румяная матрона в белой шапочке - выложила передо мною пачку активированного угля и упаковку еще каких-то таблеток, название которых не то, что произнести - прочитать было невозможно.
   - Сколько с меня? - спросил я, шаря рукой в кармане.
   - Восемнадцать пятьдесят. В кассу.
   - А вот уж дудки! - я кинул ей в лицо две скомканные десятирублевые бумажки и схватив лекарства, направился к выходу, где меня дожидался Рыбаков.
   - Ты это что?! - заорала мне вслед продавщица .- Ты это что делаешь, гнида неотесанная! А ну вернись!
   - Сама пробьешь, - пробормотал я, нетерпеливо надрывая обе пачки и высыпая себе в рот сразу несколько таблеток. Размолов их зубами в мелкий порошок, я сглотнул, чувствуя во рту сильную горечь, от которой, не скрою, мне стало так приятно, что я издал громкий удовлетворенный стон.
      - Итак, - говорил Рыбаков чуть позже, когда я более-менее очухался и прежняя жизненная сила стала возвращаться ко мне, - нам нужно раздобыть четыре тысячи. Возникает очевидный вопрос: где?
   Мы сидели на деревянной лавочке в маленьком уютном дворике под большим раскидистым тополем. Поодаль располагалась детская площадка, и там вовсю, звонко смеясь и крича, резвились дети. Из дома напротив, из окна первого этажа на нас злобно таращилась жабообразная старуха. Около подъезда же о чем-то оживленно переговаривались две молодые еще дамочки, изредка косясь на нас и даже указывая, не стесняясь, пальчиками.
   - Во-первых, - сказал я, - нам нужно подсчитать сколько у нас общих денег, что бы знать какую сумму необходимо раздобыть.
   Сложив деньги, мы получили цифру соответствующую одной тысячи девятьсот пятьдесят двум рублям (с копейками).
   - Еще две сто, - потирая затылок, пробормотал Рыбаков, - где же их раздобыть?
   - Придется пройтись по друзьям, - я пожал плечами. - Не зря же говорят: "Не имей сто рублей, а имей сто друзей".
   Итак: мы решили обойти круг наших общих знакомых с целью выклянчить у них денег - рублей по четыреста, пятьсот с каждого. Первым делом мы отправились к известному, надо думать, на весь город жлобу и склочнику Петру Виленовичу Робиспьерову. Хоть он и являлся жмотом необыкновенным, деньги у него водились, и он всегда (с величайшей радостью) давал своим знакомым в долг определенные суммы под немыслимые проценты. При иных обстоятельствах мы бы обратились к кому-нибудь другому, но поскольку бобры с тушканчиками нас вконец одолели, я и Рыбаков твердо решили по уши увязнуть в этом долговом болоте.
   Робиспьеров жил рядом со станцией "Петровское-Разумовское", и весь наш путь от "Сокольников" до его дома занял чуть больше часа. Мы позвонили и, представьте себе, каково было наше удивление, когда дверь нам открыла Любочка, его жена и, обливаясь слезами, сообщила нам, что Петр Виленович уж третий день, как скончался и что мы как раз вовремя, так как сегодня проходят поминки.
   - Я никуда вас не пущу, - решительно заявила нам Любочка, - пока вы вместе со всеми нами не помянете его за столом.
   - Мы торопимся...-начал было я, но Любочка и слушать не захотела. Она крикнула куда-то в квартиру: "Вась, поди сюда", и тут же из кухни выплыл здоровый детина самого устрашающего вида. Лицо его было нахмурено, челюсть ходила ходуном, разжевывая пищу.
   - Чего? - прогремел детина, обращаясь не то к Любочке, не то к нам.
   - Это - друзья Петра, проводи их к столу.
   Я понял, что мы попались; эта кабаниха обставила нас в два счета и теперь едва ли не ухмылялась, сменив слезы на какую-то безумную даже радость. Ясное дело, отпираться перед таким бугаем было бесполезно, и мы покорно прошествовали в гостиную, где нас усадили за длинный стол и поставили перед нами пустые тарелки.
   - Закуска скоро будет, - объявил детина и ушел куда-то.
   Среди присутствующих я насчитал немало знакомых мне людей. Странно, однако, что никто из них не выказал желания подойти к нам с целью перекинуться парою словечек.
   - Дааааа... - протянул Рыбаков. - Вот так влипли.
   - Ничего, - пообещал я, - выкарабкаемся.
   То, что мы рано или поздно выберемся отсюда не оставляло никаких сомнений, но вот о деньгах мы могли забыть - в этом доме нам ничего не светило, ибо выпрашивать деньги на поминках просто-таки неслыханное варварство.
   Закуска, как нам и обещали, появилась на столе через несколько минут. Любочка и еще четыре незнакомых мне женщины уставили весь стол разнообразными блюдами, а детина по имени Вася притащил пять бутылок водки и еще столько же убрал позже под стол. Все расселись по местам, множество рук потянулось к закускам и салатам, перекладывая их на тарелки. Застучали вилки, наполнились водкою рюмки.
   - У меня аллергия, я не пью, - стал возражать я, но практически сразу отступил под взглядом грозных васиных глаз.
   - Кто-нибудь желает произнести поминальную речь? - кротко осведомилась Любочка, и несколько минут все молчали, потом вдруг, совершенно неожиданно, Рыбаков сгреб двумя пальцами рюмку и держа ее перед собою, поднялся.
   - Если общество не возражает, - сказал он, - я хочу сказать пару слов...
   - Ну разумеется, разумеется, - заквохтала Любочка.
   - Спасибо, - кивнул Рыбаков и ненадолго задумался. - Всем известно, - начал он, - что Петя был жлобом тем еще...
   По комнате прошел тихий шепоток, однако никто не сделал попыток возразить или заткнуть Рыбакову рот.
   - Да к тому ж и злым. Как черт. Возможно злоба эта происходила оттого, что он рожей не вышел, не знаю, но не в этом дело. Я ведь с ним еще со школы знаком, в одном классе, как никак, учились. Помнится однажды, лет по четырнадцать нам тогда было, а может и меньше, бежал я как-то на перемене по коридору, в туалет торопился... А у стеночки в это время, как раз Петя стоял - ну, он мне подножку и подставил. Здорово я тогда разбился, нос расшиб, бровь, два зуба напрочь выбил, да к тому ж еще и головой здорово повредился, сотрясение мозга у меня подозревали... Но я к чему это говорю-то...
   Шепот в комнате становился все громче, и я заметил, что Вася и еще пару мужиков подались вперед, готовые вскочить в любую секунду. Я пододвинул рюмку с водкой поближе к себе, что бы успеть в случае чего воспользоваться ею в качестве метательного снаряда.
   - Вот жил человек, - рюмкой Рыбаков указал на портрет Робиспьерова, обрамленный в траурную рамочку и стоявший на телевизоре, - жадный, уродливый, злой, завистливый, в общем сорняк общественного масштаба, и что же? - Рыбаков вопрошающе оглядел присутствующих, задержав свой взгляд на Любочке, на лице которой застыла тупая улыбочка. - Вроде по-существу должен он был сгинуть после смерти своей навсегда, на веки вечные, впасть, так сказать, в забвение. Но нет! Нет! Осталась после него память, собрались же мы все здесь, что бы помянуть его! А отчего же? Никто не знает! Ведь кроме всех прочих перечисленных мною недостатков, он ведь еще и выпить был не дурак! Напьется он бывало в стельку и говорит: я, Мерлин! Падайте мне сюда, говорит, рыцарей Круглого Стола! Какой же это, говорит, порядочный Мерлин может обойтись без рыцарей Круглого Стола?..- короче говоря, Рыбакова понесло. Не знаю сколько бы он еще вешал присутствующим лапшу на уши, только у Васи вдруг сдали нервы.
   - Врешь, паскуда! - взревел Вася, бросился на Рыбакова и заехал бы тому кулаком по морде, если бы я вовремя не попал ему рюмкой в голову. Вася взвыл.
   - Уходим! - завопил я на всю комнату, и мы с Рыбаковым рванули в прихожую. Преследовать нас, однако, никто не стал, лишь только когда мы колдовали над входным замком, силясь отпереть дверь, из гостиной с зонтиком в руке выскочил, всегда недолюбливавший нас и знакомый мне еще со временем бытности моей писателем поэт Емельян Косыгин. Он попытался коварно напасть на меня сзади и так бы и стукнул меня зонтиком по шее, но тут вмешался Рыбаков. Уж не знаю куда он его ударил и как сильно, но Косыгин, посапывая, согнулся по полам и рухнул на колени; глаза его выпучились, как при басетной болезни, рот перекосила страшная гримаса. Не сумев справиться с искушением, я врезал ему ногою по челюсти, а Рыбаков тем временем отпер дверь, и мы выскочили на лестничную площадку, слыша, как сзади злобно вопит опоздавшая на помощь Косыгину подмога в лице одного Васи.
   
   Мы бежали аж до самого метро, задыхаясь и хохоча, как безумные, ощущая дикую, почти детскую радость. Прохожие оглядывались на нас, кое-кто крутил пальцем у виска, иные выкрикивали разные колкости в наш адрес.
   Около турникетов мы остановились, обдумывая к кому бы направиться теперь и сошлись на кандидатуре Левы Сумеречного - давнего нашего знакомого, большего эстета и знатока немецкоязычной литературы. Сумеречный обожал все, что связано с мистикой. Он увлекался учением Каббалы, и буддизмом, хвастал тем, что ему доводилось заглядывать в книги Йоцира и Зогара, хоть и знал, что всем известно, что это наглая и бессовестная ложь. А работал Лева в одной маленькой редакции переводчиком современной немецкой беллетристики, работал, надо заметить, самозабвенно и увлеченно, как некаждый в наше время; денег в долг он не жалел, и если они у него были, он их охотно давал, даже не спрашивая на какой срок они берутся.
   Мы добрались до "Краснопресненской", вышли в город и очутились возле зоопарка. Квартира Левы располагалась неподалеку, и мы не спеша направились вдоль по улице.
   Нам посчастливилось - Сумеречный оказался дома, и стоило мне лишь промолвиться о материальных трудностях, как Лева, ушел куда-то и тут же вернулся протягивая мне заветные пятьсот рублей. Я поблагодарил Леву, пообещал вернуть долг с первой получкой, а Рыбаков даже обнял его.
   - Зайдете? - вежливо спросил Лева.
   - Нет, нет, мы торопимся, - заговорил я, убирая деньги в карман.
   - Жаль. А я тут имел счастье приобрести один интереснейший эзотерический труд и теперь вот изучаю. Очень, очень занятно.
   Я открыл рот, что бы попрощаться, и тут новое видение нахлынуло на меня...
   <...Мертвое тело лежит в пустой подворотне. Солнце клонится к закату, подсвечивая, залившееся красным с оттенками оранжевого цветом, небо. Тихо шуршит листвой ветер, где-то каркает ворона и звучат гулкие тяжелые шаги, удаляющиеся и вскоре исчезающие вовсе. И вот из тела медленно, плавно и грациозно поднимается душа, оглядывается воровато, чуть сгорбившись делает несколько шагов, выходит из подворотни и останавливается. Кругом пустынно, шуршат обрывки газет рядом с мусорным контейнером. Душа закидывает голову и долго смотрит в небо, затем выпрямляется и уходит прочь по извилистым московским улицам...>
   -...мудрые вещи. - закончил свою речь Лева.
   Я тряхнул головой, приходя в себя, сказал, как можно более живо:
   - Не сомневаюсь, но нам правда нужно идти. Как-нибудь в другой раз.
   - Договорились.
   - Я тебе позвоню.
   - Всего хорошего! - бросил нам на прощанье Лева Сумеречный и осторожно, почти бесшумно прикрыл дверь.
   - К кому теперь? - спросил Рыбаков.
   - К Дробилову! - скомандовал я и засеменил вниз по лестнице.
   - К стоматологу? - удивился Рыбаков.
   - Именно.
   
   Из соседней комнаты слышались неуверенные возражения Рыбакова, а звучный, ставший до крайности нежным голос Дробилова уговаривал его:
   - Ну, не стоит бояться... Право слово, это безболезненно. Обещаю.
   Я ухмыльнулся. Да, трудно сейчас Рыбакову, но зато потом мы получим, как пообещал нам Дробилов тысячу рублей и при чем не в долг, а просто так - за смелость.
   А дело было вот в чем...
   Юрий Николаевич Дробилов, один из лучших московских стоматологов, был одержим своей работою и регулярно разрабатывал то новые сверла, облегчающие нелегкий труд зубных врачей, то какие-либо другие механизмы, уж не знаю, как они называются. Странно, однако, то, что министерство по здравоохранению к изобретениям Дробилова относилось более чем подозрительно и денег на дальнейшую их разработку не выделяло - вот и приставал Юрий Николаевич к друзьям своим, коих у него (по известным причинам) становилось все меньше, опробуя свои детища на них, а именно на их зубах. От него даже жена из-за этого ушла. Говорят у нее весь рот теперь в пломбах, и она жутко ими мается. Еще, помнится, был у Дробилова огромный волкодав по кличке Асфальт, но и он тоже исчез куда-то, то ли сбежал вместе с женою, то ли, уж не сочтите за клевету, издох (по тем же самым известным причинам).
   Таким вот образом, с потом и кровью, удавалось-таки Дробилову "пробивать" свои изобретения и запускать их в самое широкое производство и использование.
   Мы застали Дробилова в мрачном расположении духа, как выяснилось позже из-за того, что, обзвонив всех своих друзей и знакомых, ему так и не удалось заманить ни одного из них к себе в квартиру. Ну а мы, конечно, явились как нельзя кстати! Очень скоро Дробилов повеселел, стал шутить, смеяться, едва ли не пританцовывал от охватившей его радости. И вот когда я заикнулся о деньгах, Дробилов сказал:
   - Я готов заплатить вам тысячу рублей, если кто-нибудь из вас добровольно согласиться опробовать новое сверло, разработанное мною. У кого из вас зубы хуже?
   Зубы оказались хуже у Рыбакова, и после долгих, мучительных уговоров, он согласился проследовать в рабочий кабинет Дробилова, оборудованный самой совершенной стоматологической технологией.
   - Это совсем небольно, - пообещал Дробилов, - если только кольнет немного...
   Я еще успел увидеть, как Рыбаков садится в кожаное стоматологическое кресло, испуганно поглядывая на разнообразные клещи, блестящие и разложенные на передвижном столике; потом Дробилов закрыл дверь, и я остался наедине с самим собой.
   От нечего делать, я стал шататься по квартире, заглядывая в разные шкафчики, тумбочки, комоды. Ничего интересного я там не нашел и решил посмотреть немного телевизор, однако отвлекло меня от этого зеркало. Оно висело на стене в прихожей - небольшое овальное зеркало, заляпанное и захватанное. Я остановился, зачем-то рассматривая себя, поправляя прическу и вглядываясь в собственные глаза. Правый зрачок мой оказался светлее чем левый и, приглядевшись, я увидел в нем...
   <...комнату. Совершенно незнакомую мне комнату, посредине которой стоял круглый стол. За столом друг против друга на стульях сидели старик и мальчик лет двенадцати. Больше же в комнате никого и ничего не было, в том числе дверей и окон. Лицо старика, испещренное морщинами выражало крайний испуг, мальчик же наоборот был спокоен и вызывающе улыбался.
   - Ты зачем писать бросил, собака? - резким тоном спросил мальчик, обращаясь к старику.
   - Я не бросил, - пояснил старик, - мне пришлось выбирать, и сделал свой выбор...
   - Выбирать! Как бы не так! Признайся честно: ты струсил!
   - Да, - согласился старик, - я испугался. Я понял, что писательство стало превращаться из обыкновенной профессии в образ жизни, и образ этот слишком походил на аскетизм. Я не мог так сразу отречься от всего, забыть о прошлых днях, привычках, превратившихся в ритуалы. Я стал бояться писать. Каждый раз, как я садился за написание рукописи, мне казалось, что каждое выведенное мною слово отнимает частичку жизни моей, и что, как только я поставлю последнюю точку - превращусь в дряхлого немощного старика, а потом и вовсе умру.
   - А разве сейчас ты ни старик? - спросил мальчик. - Разве сейчас ты не чувствуешь себя изможденным? И не лицемеришь сам перед собою, обманывая себя какими-то абсурдными надеждами? Разве твой глаз способен отличить ложь от истины? Заглянуть под? Раньше ты это мог! А сейчас, можешь? Ты выдумываешь что-то, гоняешься за этим, как сумасшедший, но что ждет тебя в конце пути? Уж не крах ли? Обыденность губит тебя, признай это....
   - Нет! Не правда! - вскричал старик, и тут я понял...>
   ...что слова эти вырываются из моей глотки.
   Я отскочил от зеркала, изгоняя из головы видение мерзкой комнатушки с двумя ее пленниками. Лоб мой покрылся капельками пота, и я почувствовал, что на спине выступила огромная испарина. Сердце мое колотилось в груди, в горле першило. Я подумал, что вот сейчас мне опять, в третий уже раз станет плохо. Я доковылял до дивана и разлегся на нем, готовясь к новому приступу, но он миновал меня, и постепенно я стал приходить в себя. Запомнились лишь слова мальчишки, что в конце пути моего ожидает меня полный крах. Как это понимать? Размышляя, я и не заметил, как уснул.
   Снилось мне, что я плыву на лодке по вышедшей из берегов реке. Я гребу веслами в неизвестном направлении, на коленях у меня лежит багор, а вокруг свирепствует стихия: льет, как из ведра, дождь с градом, бушует, качая лодку, сильный ветер, гремит гром, и синие змейки молний распарывают небесное пространство. И тут: бобры! Десятки бобров, сплываясь со всех сторон, начинают атаковать лодку. Зубами бобры впиваются в древесину моего судна, стачивают края лодки, проделывая в ней дырки. И тогда я хватаю багор и бью, бью, бью, топя их тушки в воде и забрызгивая себя кровью. Но неожиданно приходит ко мне понимание, что мне нечего бояться этих животных, что они не настоящие, а потому не могут нанести мне особого вреда. И тут же, отзываясь на эту мысль, бобры разбиваются на сотни фарфоровых осколков, ветер стихает, прекращается дождь. Я смотрю вперед и вижу дворника Савельева. Он идет по воде...
   - Проснись! - прокричал мне на ухо Рыбаков, да так сильно, что от испуга я свалился с дивана, больно ударившись спиной.
   - Черт...- пробормотал я, поднимаясь, - так и до смерти напугать можно...
   - Ты чего орал? - поинтересовался Рыбаков, и я заметил, что краешек его щеки чуть вспух, как бывает при флюсе.
   - Я не орал. - соврал я. - Ты лучше скажи, что у тебя во рту?
   - А что у меня во рту?
   - У тебя щеку раздуло.
   - А- а! Это проспиртованная вата, чтобы остановить кровотечение.
   - Кровотечение? Здорово он тебя обработал...
   - На самом деле это не так больно. Зря я боялся.
   - Ладно, - сказал я, - где деньги?
   Рыбаков похлопал по карману пиджака. В комнате появился взволнованный чем-то Дробилов. Оглядев меня, он спросил:
   - Тебе плохо?
   - Нет. А я что как-то не так выгляжу?
   - Ты орал. - пояснил Дробилов. - Так, что даже сквозь шум бормашины слышно было. В чем дело? Зубы беспокоят?
   - Нет. - снова соврал я. - Это не я орал. Это за окном орали. Там какому-то мужчине цветочный горшок на голову упал. Вот он и орал. От боли.
   - Понятно, - вздохнул Дробилов. - А я думал у тебя зубы...
   - Мои зубы в порядке, - перебил его я.
   - Точно?
   - Точно. - в комнате воцарилась тишина. Рыбаков смотрел на Дробилова, Дробилова пытливо уставился на меня, а я косился в сторону прихожей. - Нам пора, - сказал наконец я,- время не ждет. Мы торопимся.
   - Всего хорошего. Твое сверло - просто чудо, - Рыбаков потряс руку Дробилова. - Просто чудо, - повторил он.
   - Право, не стоит...- как-то даже по-женски, засмущался Дробилов.
   - Стоит, стоит...- говорил Рыбаков. - Как это не стоит, когда стоит? Стоит, черт возьми!
   - Да, - кивнул я, - разумеется, стоит.
   Я тоже пожал Дробилову руку.
   - Пошли, - сказал я Рыбакову.
   Дробилов проводил нас до входной двери, отпер ее, попрощался и пригласил заходить еще. Мы сказали, что, конечно, непременно, зайдем - как же нам не зайти, если он так чудесно лечит зубы? Сказали - и, как можно быстрее, удалились.
   
   Последние, необходимые нам, шесть сотен мы добыли, заглянув на огонек к одному рыбаковскому знакомому, его бывшему товарищу по работе - Николаю Робертовичу Сивухину-Подколодному. Ныне Сивухин-Подколодный работал в государственной думе и состоял помощником при независимом депутате Машонкине, которого он очень уважал и старался выглядеть в его глазах человеком образованным. В портфеле вместе с бутербродами и рабочими бумагами он носил "Пир" Платона и не упускал лишней возможности покрасоваться перед шефом с книжкой в руках.
   Уж не знаю черт ли нас попутал или это просто совпадение, но мы нагрянули к Сивухину-Подколодному как раз, когда он принимал у себя этого самого независимого депутата Машонкикна. Открыв дверь и увидев нас, Сивухин-Подколодный едва не взвыл - следует признать, что к тому времени мы уже изрядно поистрепались и походили на парочку поддатых бродяг.
   - Чего надо? - злобно прошептал он, постоянно оглядываясь через плечо.
   - Денег. - сказал Рыбаков.
   - Да, - подтвердил я, - мы отдадим, Николай Робертович. Помогите. Не в службу, а в дружбу. А?
   - Сколько? - Сивухин-Подколодный стал приплясывать от нетерпения.
   - Кто там? - донесся до нас женский голос.
   - Никто, Люся! - отозвался Сивухин-Подколодный. - Ты займи, займи гостя...
   - Так сколько? - снова вопросил он.
   - Шестьсот рублей, - сказал Рыбаков.- Ты не бойся, Коля, я верну. Вот получу зарплату, зайду лично - и верну!
   - Нет! - взмолился Сивухин-Подколодный. - Не надо заходить! Я вам их подарю, только не надо заходить!
   Он стал шарить по карманам, судорожно, трясущимися руками извлек смятые купюры, не глядя, протянул нам.
   - Вот. Держите. И ради бога не надо меня беспокоить. У меня гости!
   - Машонкин, что ли? - ухмыльнулся Рыбаков.
   - Да. Он. До свидания! - и Сивухин-Подколодный с грохотом захлопнул дверь.
   Мы пересчитали деньги - оказалось он дал нам аж целую тысячу. Вот, что значит статус кво!
   
   В метро, мужчина напротив громко, на весь вагон цитировал "Апокалипсис". Правда слышать его, кроме нас с Рыбаковым никто не мог - к вечеру народу на станциях поубавилось, а уж после "Комсомольской" состав практически опустел.
   - И Ангелу Лаодикийской церкви, - говорил безумный проповедник, - напиши...
   Мужчина встал, шатаясь подошел к дверям, готовясь сойти, и я понял, что он не безумен, а попросту пьян.
   - Знаю твои дела, - как-то по особенно громко и четко проговорил мужчина, и мне показалось, что он глядит на мое отражение в стеклах дверей, - ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!
   Двери раздвинулись, и пьяный буквально вывалился на платформу. Я еще успел увидеть, как он сделал несколько шагов и, поскользнувшись, растянулся на грязном кафеле, затем двери закрылись и поезд тронулся. Тело мужчины, не двигаясь, оставалось лежать.
   - Наверное, он умер, - вдруг сказал Рыбаков.
   Я промолчал.
   
   Розенкрейцер упорно не хотел открывать нам дверь. Мы позвонили раз двадцать - безрезультатно. Ни шагов, ни каких-либо других звуков в квартире за дверью слышно не было.
   - Черт его подери, Розенкрейцера этого! - не выдержал Рыбаков. - Вот ведь мразь! Сказал, что будет дома, а сам улизнул!
   - Может решил загнать лодку подороже? - предположил я.
   - Я этого так не оставлю! - завопил Рыбаков на весь подъезд и принялся колотить в дверь. На его (и мое тоже) удивление замок оказался незапертым, и после первого удара кулаком, дверь со скрипом отворилась внутрь.
   - Ян Карлович? - позвал я в тишину квартиры. - Вы дома?
   Никто мне не ответил, и я решил, что ничего страшного не будет если я войду в квартиру и осмотрю ее - вдруг Розенкрейцер заснул и не слышит нас. Ведь может же такое быть.
   - Оставайся здесь, - сказал я Рыбакову, - и прикрой дверь. А я зайду и лично все проверю.
   - Я с тобой.
   - Нет! Стой здесь. Что если он ненадолго вышел? Он возвращается, видит, что его дверь открыта, мы оба находимся в квартире, что он тогда по-твоему подумает? А так, ты его встретишь, объяснишь, что дверь была не заперта, а я решил зайти внутрь, так на всякий случай... Согласись - это логично.
   - Ничего и не логично, - Рыбаков мотнул головой. - У тебя логика тюленя, но я, так уж и быть, останусь здесь.
   Я перешагнул через порог, оказавшись в душном сумраке квартиры. Сначала я прошел по коридору на кухню, миновав черный телефон на стеклянной полочке. Трубка его свешивалась на проводе вниз и отрывисто гудела. Я хотел ее повесить, но почему-то передумал, решив что это может мне навредить.
   На кухне после нашего ухода ничего не изменилось - кастрюльки, источающие аппетитные запахи на электроплите, палевский самовар в окружении целого сервиза на столе, лишь только заварной чайничек с той самой травяной заваркой исчез. Поискав, я обнаружил его в раковине.
   - Ян Карлович? - тихо позвал я. - Где вы?
   Снова нет ответа. Я покинул кухню и стал осматривать комнаты. Библиотека и гостиная оказались пусты. Еще одна комната, по-видимому рабочий кабинет - тоже. Оставалась спальная.
   Я остановился возле запертой двери, повернул ручку, прошел внутрь.
   Тело Розенкрейцера мерно покачивалось в полуметре от пола. Тихо скрипел карниз, к которому крепилась петля. Глаза висельника закатились и фосфорисцировали в полумраке комнаты. Вглядевшись, я увидел раздувшийся язык, просунутый между крепко стиснутых, блестящих слюной зубов.
   Все происходящее затем, я помню смутно. Наверное, я долго не выходил и не откликался на зов Рыбакова, и он решил также проникнуть в квартиру. Помню лишь, что он появился вдруг рядом, точно из-под земли и, увидев труп Розенкрейцера, громко выматерился. Потом он долго тряс меня, приводя в чувство, потом метался по всей квартире, разыскивая фарфоровую лодку, потом снова тряс меня, потом уже вместе со мной опять рыскал по комнатам.
   Я пришел в себя лишь на улице. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь в окрестностях своего двора, а именно возле подвальчика дворника Савельева. Рыбаков стоял рядом и что-то говорил мне. Сначала вокруг меня была лишь ватная, непроницаемая тишина, потом гулко, словно эхо, доносящееся издали, до меня стали доходить слова Рыбакова.
   - Что? - переспросил я.
   - Что, что!.. Ничего! - выкрикнул Рыбаков. - Дело наше - труба! Вот что! Розенкрейцер мертв, лодка пропала, мне к чертовой бабушке расковыряли весь зуб, да еще этот проклятый дворник теперь нас грызунами замучает!
   - Не замучает, - сказал я.
   - Знаешь что, - Рыбаков повертел у меня перед носом скомканными деньгами, - вот пойду я сейчас в магазин и куплю себе шапку!.. и шарф, - добавил он, подумав.
   - Ты дурак, - сказал я, - поздно уже. Все магазины закрылись.
   - Дурак? - переспросил он.
   - Именно. Ду-рак.
   - Значит, дурак?
   - Да, дурак.
   - Ладно, - он сделал вид, что собирается уходить, но тут резко повернулся и с размаху ударил меня по лицу. Я не устоял, упал навзничь и, распластавшись на остывшем асфальте, громко рассмеялся.
   - Ты чего смеешься? - грозно спросил Рыбаков.
   Смех не дал мне ответить. Я все хохотал и хохотал, чувствуя рези в животе и першение в горле. Мои глаза слезились, мир вокруг "поплыл". Я увидел смазанную физиономию Рыбакова и захохотал еще громче.
   - Сам ты дурак, - услышал я Рыбакова, - да еще и идиот к тому же.
   Тут уж я совсем потерял над собой контроль и загоготал так, что несколько окон надо мной раскрылись, и раздались удивленные голоса. Рыбаков куда-то исчез, а я еще долго катался по тротуару, давясь от хохота.
   
   До дома я добрался на полусогнутых ногах. Поднялся на свой этаж по лестнице, постучал в двери лифта.
   - Инна Марковна! - крикнул я. - Вы еще там?
   И снова тишина, тишина, тишина, нарушаемая только шумом машин и шорохом листвы за окнами.
   Отперев дверь, я проковылял в комнату и, не потрудившись даже включить свет, развалился в мягком кожаном кресле. Я закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на какой-то одной мысли. К моему удивлению это оказался чистый белый лист. Я вдруг совершенно отчетливо представил себе...
   <...как в квартире у меня появляется незнакомец в белый фетровой шляпе. Он стоит передо мною, слегка смущенный и чем-то обеспокоенный.
   - Я, - говорит он, - в ответе за судьбу вашу, распоряжаюсь ею, направляю и прерву в нужный момент. Но возникла тупиковая ситуация, надо что-то делать.
   Он снимает шляпу, прижимает ее к груди и садится в кресло напротив. Я смотрю на него, смотрю, смотрю...
   - Наверное, - отвечаю ему я, - я ошибся...>
   Я проснулся, включил ночной светильник, стоявший рядом. Посмотрел на настенные часы. Половина третьего ночи. Ноги мои болели, позвоночник так и трещал, шея затекла. Я встал, разминаясь, приводя свои конечности в порядок. Усталость прошла, сонливость, как рукой сняло.
   Я подошел к столику и взял с него книгу, купленную мною сегодня на "Кузнецком...". "Цветы Зла" Шарля Бодлера. Я раскрыл ее, перевернул несколько страниц предисловия и прочел вслух:
   - "Безумье, скаредность и алчность и разврат
    И душу нам гнетут и тело разъедают..."
   И тут позвонили в дверь...

июнь - июль 2000 года. X - Y - Москва.
Конец.

Источник: http://alraune.newmail.ru 


Данная страничка является частью сервера бобер.ру - "ВСЕ О БОБРАХ" - www.bober.ru:
[Главная][Карта сайта][Информация][Исследования][Литература][Фотографии][Видео][Рисунки][Марки][Сувениры][Звуки][Турист][Охота][Мех][Струя][Кулинария][Названия][Астрология][Заповедники][Зоопарки][Музеи][Клубы][Сайты][Баннеры][Архив новостей][Голосования][Игры][Юмор][Гостевая книга][Автор][English]

Генеральный спонсор бобер.ру - МЕТАЛЛЕС - любой металл с поставкой завтра

Rambler's Top100Rambler's Top100 SpyLOG TopList metaltop.ru Яндекс цитирования